Музей Российской ФотографииКоллекцияРусская фотография XX-XXI векС → Снигиревская Мария

О Марии Снегиревской пишет Георгий Капустин Виноградов...

Нет ничего однозначного, тем более в искусстве. А искусство – это настолько сложный, и настолько же интересный предмет, что нам остается только мечтать о том, что мы, когда нибудь хоть на йоту его поймем.
Правда, нам остаются еще спекуляции, но в них есть большой недостаток – пользуясь умной терминологией, теряешь искренность, теряя искренность, теряешь остроту восприятия. Посему позволим себе просто поразмышлять,
почти не вставая с дивана, изредка подпихивая кулаком подушку, возможно обжигаясь о горячий чай… Размышлять, а вернее беседовать, поскольку я не один – рядом, в креслах, на стульях сидят собеседники-читатели,
некоторые мерно покачивают голой в знак согласия, кто-то бурно выражает возмущение, а вон тот вообще тихонько посапывая, спит. Мы будем беседовать не обо всем Лениградско-Петербугрском искусстве,
а только о малой, но не подумайте, что о незначительной по своей малости, части. Точнее не части, а об авторе, о художнике, о Марии.

Официальным тоном: Мария Снигиревская, в девичестве Жилина, родилась в 1967 году, в городе Ленинграде, в семье… На этом мало приятный тон обрывается, обрывается резко и безапелляционно, поскольку Мария – дочь Натальи Владимировны Жилиной (1933 – 2005), а она была противницей официального тона. Потрясающий живописец и рисовальщик, Наталья Владимировна принадлежала кругу Александра Арефьева, хотя это разделение на "круги" появилось сильно позже, а тогда никто, ни к чему не принадлежал, тогда были просто друзья: Владимир Шагин, Рихард Васми, Шолом Шварц. И было много забот, много работы, много разговоров. Отчим Марии – фотограф Борис Смелов (1951 – 1998) ученик Бориса Кудрякова, и, хотя они сильно расходились во взглядах на фотографию, каждый по-своему оставался певцом Города.              
Вот так получилось, что Маша выросла в среде Ленинградского андеграунда, в окружении художников, которые дарили ей конфетки, в атмосфере творчества и разговоров, приглушенных плотным сигаретным дымом. Кажется, ей ничего не оставалось, как только стать художником или фотографом, что и произошло –  в тринадцать лет занялась художественной фотографией под присмотром Бориса Смелова. И уже в 1983 году Маша работает как фотограф в Геологическом Институте, потом в издательстве, и позже в Русском Музее. В 1992 году становится членом Союза Фотографов России. Профессионал, одним словом. Параллельно с фотографией Маша начинает рисовать. И впервые выставляется именно как художник. А было это в 1989 году – на выставке "От Неофициального Искусства к Перестройке", первой в Союзе выставке, показавшей весь Ленинградский андеграунд с 1946 по 1989 годы. Тогда Маша выставилась в группе "Общество Взаимного Кредита", в весёлой компании друзей, где каждый представлял различные стили и имел свои взгляды. Их работы были настолько разными, что, собранные в одну экспозицию, смотрелись довольно любопытно. В группе участвовали: Мария, Надежда Львова, Макс Грушвицкий и, простите за нескромность, пишущий эти строки, Георгий Виноградов. У группы было ещё несколько выставок, пару раз к ним присоединялся Борис Кудряков.
С начала девяностых Мария выставляется как фотограф, и не только в России, но и заграницей. В 1994 году она и Борис Смелов, увлекшись идеями Ролана Барта, создают группу "Пунктум" с еще двумя начинающими фотографами: Алексеем Зеленским и Александром Соколовым. Группа декларировала эксперимент с "чистым светом и его воздействие на объект". На мой же взгляд, это был эксперимент Марии Снигиревской и Бориса Смелова в духе "Из каждого можно сделать фотографа". И хотя "Пунктум" просуществовал недолго, одна выставка, их опыт вполне удался. 
На сегодняшний день Мария – признанный фотограф, имеющий за своими плечами большое количество выставок и публикаций. Фотограф, к мнению которого можно, не боясь прислушаться, вернее, присмотреться – она досконально знает технику, у неё прекрасно развито творческое чутьё, и колоссальный опыт, приобретенный трудом, трудом и трудом… – лень и гений две вещи несовместные.

ФОТОГРАФ

Фотограф Мария не из пустоты явилась, а как всякий художник она – как точка схода влияний, и точка эта на горизонте и вроде бы очень далека. Но именно там нас ожидает самое интересное, именно там появляется Автор, и уже оттуда идет к нам в мареве заходящего солнца, как в старых вестернах. Сама Маша отмечает влияние Судека – от которого взяла мягкую загадочность, Родченко – от него резкость и вольное обращение с горизонтом, Савельева – у него ностальгию по прошедшему моменту, и Смелова, который занимает место особое – у него она взяла фотокамеру. Влияние Бориса Смелова огромно, по сути, говоря, определяющее. Уяснить рамки, взвесить или измерить его влияние невозможно, поэтому более уместно сказать о формировании. Именно благодаря Смелову Маша и стала фотографом. Когда она училась у Смелова, он часто брал ее на фото-прогулки по Ленинграду, она видела его подход к городской съемке, и впитала уважение к Городу, интимное отношение к улицам, подворотням, дворам, крышам, ко всему тому, из чего состоит Питер. А Город жесток к фотографу, не дает никаких поблажек – не успел схватить, так не успел. И только когда начнется почти роман, Город, нехотя в ответ вдруг повернется и на мгновение замрет… У Марии свой роман с Городом, и он поворачивается к ней так, как не повернется ни к кому другому. Но самое главное в том, что Борис Смелов научил ее самостоятельности, научил, как выработать свой взгляд, научил улавливать и устанавливать свои, очень тонкие отношения с объектом, научил этой любви к… мгновению. Конечно же, Маша поначалу подражала Смелову, чего при обучении избежать никак нельзя, да и бессмысленно. Довольно скоро она нашла оптимальный для себя формат 6х6 и стала снимать камерой ROLLEIFLEX, принципиально и, конечно же, c некоторой долей позерства, что простительно – посмотрите фотографии, ей можно немного покапризничать. ROLLEIFLEX, камера нестандартная по конструкции, предоставляет больше возможностей по выбору ракурса с одной стороны, а с другой, квадратный формат крайне требователен к компоновке кадра, к композиции, что и без того сложно в черно-белой фотографии. И это черно-белое изображение, вписанное в квадрат, напоминает монаду инь-ян. На некоторых снимках черного столько же, сколько и белого. Хотя на самом деле нет ни черного, ни белого, есть только свет и тень, тень и свет, они становятся главным способом, ими Мария передает коллизию… света и тени. Этим она рассказывает свои мгновенные истории, светом и тенью создает неповторимость, светом и тенью наводит линии. Объект может остаться, но на него больше никогда не упадет луч этого света, и не отбросится в ответ тень. Да и оставшись, объект больше не тождественен изображенному, а изображенное не тождественно видимому.                                                         
Запечатленный момент в фотографиях Марии очень повествователен, в каждой – рассказ, прерванный неслышным нами щелчком. Когда смотришь на ее фото, часто создается чувство чьего-то присутствия, чувство, что кто-то только что ушел или вот-вот появится, что-то произошло или еще произойдет. Это щемящее чувство незавершенности события заставляет долго смотреть в ожидании, и даже кажется: вот-вот оно… но видна только серебристая дымка на грани света и тени. Можно сказать, что фотографии Марии – это кадры какого-то длинного фильма, начало и конец которого знает только она.

ХУДОЖНИК

С Машей, как с художником, тоже не всё так просто: её с детства окружали краски, холсты, кисти. Поэтому желание Маши рисовать объяснимо, особенно рисовать масляными красками, до которых ее в детстве не допускали, предлагая акварель. Действия взрослых вполне понятны: ребенка легче отмыть от акварели, чем от масла. Но как бы там ни было, Маша таки стала рисовать, и именно масляными красками. На мой взгляд, ее картины нельзя рассматривать, не учитывая того, что она фотограф. Если мы будем это помнить, то увидим в ее пейзажах все тот же, уже упоминавшийся, роман с Городом. Только теперь не Город предоставляет мгновение, а Маша. Фотографируется та история, которая в данный момент рассказана Городом, и в ответ Мария рисует Городу историю о нем самом, как будто возвращает взятый ею момент. Это как обратная связь, при которой фотография и картина два разно направленных канала. 
Её работы очень графичны, в них много пространства, они успокаивают, в них больше конкретных образов, которыми населен, по прихоти художника, этот Город.  И в отличии от фотографии, которая вызывает чувство ожидания, в картинах Марии уже всё произошло, в них нет "до" и "после" – кот уже пришел на мягких лапках, и сел, обвив себя хвостом, кораблик, вот он, дымит белым дымом из трубы на повороте канала. Картины рассказываются, а не рассказывают.

Сложное переплетение очень разных творческих процессов: рисования и фотографии, как две ипостаси, дополняя друг друга, раскрывают перед нами многообразие и щедрость мира Автора, и в то же время это окружающий мир, которым делится с нами Мария. Нам, зрителям, остается только смотреть на то, что увидела фотограф и художник Мария Снигиревская, но чувствовать и переживать мы будем сами. Видеть в увиденном то, о чем Автор даже не догадывается.

Ева Пунш о Марии Снигиревской

-Мария Снигиревская выросла в уникальной художественной среде – ее мать художница Наталья Жилина, и ее друзья – замечательные художники ленинградского андеграунда - Рихард Васми, Шолом Шварц, Александр Арефьев, Владимир Шагин (отец знаменитого лидера «Митьков» Дмитрия Шагина). Сколько Маша помнит себя – она всегда рисовала, а в тринадцать лет прониклась  искусством фотографии под влиянием своего отчима Бориса Смелова и его любимых фотографов – Йозефа Судека, Билла Брандта,  Дианы Арбус, Картье-Брессона. Значительную роль в ее творчестве сыграло и знакомство с работами московского фотографа Бориса Савельева и Елены Дарикович.Тем не менее, не отрицая значимости ее учителей и воспитателей, о Снигиревской уже давно идет речь не только как о «последовательнице» и «ученице», но как о самостоятельном авторе – с узнаваемым стилем и почерком, с собственным кругом тем и сюжетов. «На фотографиях Марии Снигиревской не встретить всем известных достопримечательностей нашего города вроде Эрмитажа, Петропавловки или Мариинки – но каждый снимок является очень точным портретом именно Санкт-Петербурга, а еще точнее, пожалуй, - Васильевского острова, на 18-й линии которого Мария живет всю жизнь. Перепутать тут невозможно- такие вещи, такие дворы, такие окна – только здесь, такие фотографии не сделать ни в Москве, ни в Париже, ни в Лондоне. Ни даже, пожалуй, на Петроградской» - пишет о Марии художник Александр Флоренский (журнал «Адреса Петербурга»,  №11/23 за 2004 год).Сама Маша в интервью газете «Фото Петербург» уверяет, что для нее не имеет значение «…дома или на улице, мне даже не важно, что это Петербург. Поэтому меня устраивает любой город… среднеевропейского плана».
Владея в совершенстве всей фототехникой, включая цифровую, для творчества Мария использует исключительно камеру Rolleiflex формата 6х6. Для ее идей важен этот формат, который считается сложным для компоновки. Композиция один из ключевых моментов Машиной работы, ей не нравится, когда в угоду сюжету, «отодвигается работа с композицией», ей важно идеально вписать пространство и время в черно-белый квадрат. В жесткие рамки формата. Из этой жесткости и конструктивизма  как раз и рождается  нечто трепетное, неуловимое, то, что возможно только увидеть и почувствовать, но совершенно невозможно вербализовать.Снигиревская запечатлевает мгновение, которое на грани перехода в вечность.  Не черно-белый отпечаток, а именно момент контрастной игры света и тени.Основная идея ее творчества – это переплетение света и тени.  Натюрморты и интерьеры, решетки мостов и парковых оград, пейзажи и уличные сценки, отражения в лужах -  это всего лишь пластический материал, который переплетается, переплетается – так, как хочет этого художник, и тогда создается нечто новое, что не является простым отражением вещей, но скорее угадыванием их тайной сути. Стиль Снигиревской – это эстетизация натуры. Будь то старая стена петербургского дома, или тлеющая куча мусора в углу двора, - это все лишь повод для сотворения собственной реальности. Для Марии имеет значение, каждый блик, отсвет, намек на свет.В ее работах нет мягкости или мрачности петербургских сумерек, Маша уверяет, будто ее «зовет солнце, и я чувствую, что надо идти», а что касается наших длинных северных тусклых зим, так «у меня просто есть периоды такие, когда я не снимаю». Этот сумеречный период имеет свое очарование, он навевает раздумья и обостряет способность созерцать. Петербургские зимы, по мнению художницы – плодотворны для живописи, которая в отличие от фотографии, требующей мгновенного запечатления, питается скорее воспоминаниями. Ноябрь 2006

в доме...мои фото

««Вставай, снег выпал, пошли на съёмку!»..........»

Мария Снигиревская


© 2017 Музей Органической Культуры/Музей Российской Фотографии/Музей Традиции
при полном или частичном использовании материалов ссылка
на правообладателей обязательна - лицензия
© Arina Lin

Друзья музея


Музеи Коломны
Радио Благо