Татьяна Алексеева. «Терпеливое ожидание чуда»
САМООПРЕДЕЛЕНИЕ
Когда художнику Сутягину доводится писать официальную биографию, он завершает её решительным утверждением: «Не авангардист».
Стало быть, это и есть точка отсчёта. Или точка отталкивания: от авангардизма, разложившего реальность на атомы, – к так называемой традиционной живописи, собирающей целостный мир воедино. Туда, где реальность узнаваема, но необычна.
После импрессионистов, постимпрессионистов и всех живописных экспериментов XX века мир на полотнах уже неизбежно изменён личностным восприятием, и хоть отчасти сдвинут в ино-бытие – в сон, видение, сказку или миф.
ЖИЗНЬ В ОКНЕ
Рама картины – одновременно и дверь, и окно, и граница. Она отделяет будничный мир от живописного пространства.
Сутягин в своих работах раму удваивает. Помимо обычной рамы (а иногда и вместо неё) у него появляется рукотворная рама текста – полоса в нижней части картины и подписи на ней: «Туман», «Скоро кончится зима», «Люди ходят туда сюда», «Снег на падает всех одинаково», «Снова весна», «Летний полдень», «Пельменная», «Лужа»… Стилизованный «детский» почерк отсылает к школьным прописям и «Родной речи», к репродукциям классической живописи, вклеенным в советские учебники русского языка и литературы (они определяли для школьников живописный канон произведений о родине).
«Детский» почерк – старательный и неровный, прыгающий вкривь и вкось вопреки старанию, – очерчивает, обводит в раму школьный опыт первоначального восприятия культуры. Она оказывается как бы распятой между живым, непосредственным видением – и искусственными, навязанными формами разговора о ней. Такой почерк отсылает к унылым изложениям и сочинениям, во время которых надо писать под диктовку учителя, но вместо этого смотришь в окно, где легкомысленно порхают снежинки или парят осенние листья, и в тайной свободе их ловишь радость…
Окно – частый и значимый мотив у Сутягина. Оно теснит интерьер на периферию картины, и именно там, за окном, светится мир ещё не познанный и не открытый. Семейные сцены, дети пьют кефир, посетители кафе сидят за столиками – всё это неизменно происходит на фоне большого окна и его манящего света.
Сама жизнь, городские пейзажи на многих картинах выглядят так, будто видишь их из окна, с высокого этажа – кусок улицы, часть двора, исчерченного дорожками, фигурки вразброд.
Но помимо окна на улицу у человека есть окно в мир, невидимый глазу. Через него мы способны проникать в пространство, где физически нас быть не может. Это – книга, страница текста.
В 1990-е годы текст у Сутягина порой располагается на картинах большими фрагментами, целыми историями, дополняющими зримый сюжет (реже это встречается и в 2000-е). Изображение балансирует между авангардом (текст как самостоятельный живописный объект), детской книжкой с картинками и иконописной традицией, включающей не только подписи, но и рассказы, фрагменты предания (как на иконе «Нечаянная радость»: «Человек некий беззаконник имяше правило повседневное молитися ко Пресвятей Богородице…»). Связь с иконописью проявляется и в совмещении нескольких изображений внутри одной объединяющей рамы – наподобие клейм на житийных иконах.
Картины Сутягина соединяют все эти противоречивые возможности, открывая зрителю «мир из окна» сразу в двух смыслах: мир визуальный – и мир, видимый только сознанию. Это – «мыслящая живопись», можно сказать – «философия в красках» («умозрение в красках» – говорил об иконах Е.Трубецкой). В подтексте изображения – личная философия, осмысленное высказывание, которое на что-то неприметно указывает. Но школьный, детский почерк в подписи художника намекает на открытия «доморощенные», самобытные, сделанные опытным путём. Доморощенный – значит, выращенный своими руками, самостоятельно, из родной почвы и взаправду.
СНЕГ ИДЁТ
В окне Сутягина частенько идёт снег. Он падает и падает, слепит глаза, ткёт вибрирующую завесу между взглядом и окрестностями. Целая энциклопедия снегопада представлена в его прекрасной книге «PRO счастье и живопись» (2009). Наблюдения над жизнью и характером падающего снега дробят размышления автора, пересекают их привольно и вопреки внешней логике, как снег рассекает воздух.
Рельефный снег на картинах тоже стремится поперёк пейзажа, преображая его. Когда снег слепит и стелется по воздуху, то для прохожего изображение размыто. Снег изменяет мир, создаёт завесу между предметами. Но он же и прочищает видение. Внутри белоснежного кокона человек невольно погружается в свои ощущения. Недаром зима, снег – сквозной мотив не только русской живописи, но и русской поэзии – от Пушкина до Пастернака.
Зимой свет и тень меняются местами: тёмное серое небо – и белая, светящаяся земля. Снег прочерчивает на картинах свой собственный путь – отличный от «объективной», навязанной физическим миром траектории (асфальтированных дорог, трамвайных рельсов, железнодорожных путей). Этим перемещением по своей личной траектории захвачено почти всё – снег, прохожие, машины…
Постепенно открываешь, что главный герой многих (едва ли не всех) картин Сутягина – это ПУТЬ. Он и сюжетно «в кадре» – бесчисленные улицы, тропинки, повороты дорог, – и сущностно. Всё видишь в движении, на ходу – чуть смазанным (из-за собственной скорости) и чуть обобщённым. Но с предельной конкретностью, потому что Путь всегда тянется «откуда-то» и «зачем-то». Именно так реальный человек и воспринимает мир, выцепляя из него нечто главное для себя, а остальное отмечая лишь в общем.
Путь – один из базовых архетипов человеческого сознания, если не главный. Каждый знает этот «жизненный путь» – дорогу от рождения к смерти. Путь – прообраз любой дороги, на которую человек вступает, будь она зримой или воображаемой.
Сюжеты сутягинских картин всегда включают движение. Это и сама улица, дорога, по которой путешествуешь взглядом, и точка прибытия/отъезда: вокзал, перрон, порт, кафе, привал на поляне, дом… Пришёл – ушёл, прибыл – уезжаешь – в каждую минуту жизни. Люди, машины, трамваи – всех связывает встречное движение, вразнобой и поперёк друг другу. А перпендикулярно всему – неугомонный снег, который отменяет любую предопределённость. Из этого разнонаправленного, хаотичного, разнородного и противоречивого движения взгляд художника творит целостность.
МИР ДЫШИТ
Реальность у Сутягина словно выбирается из-под слоёв времени, первозданная глубина пробивается на поверхность, как весенняя почва из-под снега. Мазки на картинах живут особой жизнью. Как они сложатся и развернутся, как соединятся, чтобы на холсте проступила фигура, угол дома, кораблик или забор, – похоже, это случается в каждый момент особенным образом. В книге Сутягина «Про счастье без зимы» замечательно показано, как мир сам собой втекает в искусство, живопись, архитектуру: «У мастера резец живой, гуляет: сантиметр вправо, два влево, линейкой не меряет, он не боится уйти в сторону, даже ошибка не пугает. Птичка пролетела над головой, засмотрелся – и линия чуть сместилась, а вслед за ней и ритм узора чуть повернул, там сократил, тут вытянул – живое, мастер реагирует на мир (хоть это и не все замечают)» . Явно из личного опыта. Убедительное ощущение живой жизни творится именно «нелогичностью», непредсказуемостью мазка.
В одной из сутягинских книг встречается антитеза – живопись бывает «гладкая» и «занозистая». А у него они соединяются. Контраст сгущённых, рельефных, пастозных мазков с гладкой поверхностью рождает удивительный эффект: мир словно вздымается в каких-то точках, волнуется будто море. Река – дорога – пространство вздыбливается, будто грядёт ледоход.
Это выглядит как мистерия «пробуждения», разворота к новому началу: на картинах Сутягина мир дышит, и это незримое дыхание жизни художнику удалось сделать видимым.
НАПРАВЛЕНИЕ ПУТИ
В некоторых – особенно городских – пейзажах Сутягина проступают естественные кулисы. Их создают края аллей и купы деревьев. Тогда кажется, что мир чем-то похож на театр. Кулисы – отзвук классицистического пейзажа, излюбленный приём Н. Пуссена, К. Лоррена. Но, прежде всего, это свойство самой реальности – так устроены московские бульвары, которым посвящена целая серия картин: Гоголевский, Чистопрудный, Тверской, Сретенский, Петровский, Рождественский… Впрочем, не только – такой же путь между кулисами из обступивших деревьев пролегает и на картине «Люди ходят туда сюда» (2008). И тянется он к храму, который виден в перспективе, замыкает собой путь и исподволь придаёт ему смысл. Аллеи бульваров тоже завершает «значимая вертикаль» – если не храм, то памятник (Гоголю – на Гоголевском бульваре, Грибоедову – на Чистопрудном).
Почти всегда городские улицы схвачены художником в своих изгибах, поворотах, на перекрёстках, в диагональном развороте – не упрекнёшь автора в прямолинейности и в назидательном стремлении показать «путь, ведущий к храму»… И всё-таки почти любую улицу на картинах Сутягина завершает или пересекает вертикаль храма, собора, колокольни. Как падающий снег рассекает воздух, так земной путь пересекает храм. И можно не зайти в него, пройти мимо или тут же выйти обратно – ведь «люди ходят туда сюда». Но не заметить его трудно. Словно художник параллельно намечает «путь для глаза» и «путь для духа».
ГЛАЗА МИФА
«Двойная рама» картин (подпись детским почерком, фрагменты текстов) вводит нас в жизнь, которая раскрылась как книга – на случайной странице. Но за кажущейся простотой и знакомостью книжек – букварь, азбука, школьные прописи, «Родная речь», – открывается древний, архетипический образ, – Книга Жизни. Или – Библия.
Здесь самое время вспомнить о мифе, набрасывающем на мир, словно сеть, свою систему координат и толкований. И уже они определяют ожидания и интерпретации видимого. С детства мы впитываем миф отовсюду, буквально из воздуха: из историй и песен, из сказок и разговоров, из чьих-то эмоций, откликов, из кино, звуков радио, а главное – из пространства, среди которого растём.
У живого российского пространства есть особый миф, как бы разлитый в самой природе. Чтобы впитать его, не нужно читать научные исследования. Основа этого мифа – «чистое поле», простор без границ. Вышел в поле – и перед тобой лишь бескрайнее небо и пустая земля до горизонта с обводкой леса. Куда идти – неизвестно… Иди куда хочешь. Как на живописном холсте.
Архетип «чистого поля» встроен в сознание и воображение многих поколений (или – в коллективное бессознательное, по выражению К. Юнга). Он порождён самой огромностью российских территорий и невозможностью их освоения, цивилизованного «упорядочивания» – часть их и вовсе не заселена и плохо пригодна для жизни, с осени до поздней весны дороги непролазны, и природа повсюду побеждает… Эдакое хранилище «природной пустоты» в мировом масштабе. Отсюда и врожденное чувство фатализма у русских людей – «ничего не поделать» с этой огромностью, с самобытным пространством лесов, полей и гор, которое как хочет, так и живёт. А человек только гость на этой земле.
Каждая эпоха рисует на холсте «чистого поля» что-то своё: от обречённости – «в той степи глухой замерзал ямщик», до энтузиазма и мессианства: «через четыре года здесь будет город-сад»… Но само намерение куда-то сквозь него идти, пробиться – неискоренимо. Это вопрос выживания не только физического, но и духовного.
Вся надежда, весь смысл и упование в чистом поле связаны с путём – если идти, то обязательно куда-нибудь придёшь. Дорога приведёт к людям, в «светлое будущее», в землю обетованную или в дом родной – кому куда надобно.
Однако всё это преломляется через индивидуальный опыт. А личный опыт отношений с пространством у Константина Сутягина – самый первый, ранний, детский – можно назвать счастливым. Он связан с «организованной свободой»: в Уфе у семьи был отдельный дом – c двумя печками, садом, курами и даже свиньёй! Простор, масштаб – не то что в коммуналке или в тесной городской квартире. Дом – это структура, связь элементов в целое, ясность – где и что находится. А ещё – море, Керчь (где прошла другая часть детства), керченская археология, игры на раскопках… «Свободная стихия» моря (по Пушкину) – и тут же город, улочки, порт с его отлаженной рабочей жизнью.
Этот синтез свободы и структуры, прогретой человеческими усилиями, породил особое, характерное именно для Сутягина видение «русского мифа». А миф, как известно, определяет внутреннее зрение и понимание происходящего вокруг.
ПОЗЫВНЫЕ
При попытке определить «стиль Сутягина», решить – на какую полочку его живопись поставить, чаще всего вспоминают Утрилло и Марке. Сам Сутягин часто заговаривает о своём родстве с группой «13». В них он всматривается, им посвящены его статьи разных лет, эссе и проза. Участники группы «13» тоже продолжали достижения новейшего французского искусства, но делали это применимо к России, русской среде и пространству – текучему, изменчивому и неоформленному.
Каждый из них делал свои живописные открытия. И всё это происходило как бы в иной, параллельной реальности: время двигалось к катастрофе 1937–38 гг., а на картинах – чистый свет, парки, бульвары, праздничные толпы, зоопарк Софроновой, цветущий мир Мавриной, городские пейзажи Рыбченкова и библейские притчи Древина…
Идеи этого художественного объединения не получили своего естественного развития – они были насильственно прерваны жестоким временем. И вот спустя полвека их дух нашел себя в творчестве других художников – как свет погасшей звезды, идущий многие годы после ее исчезновения.
Сутягин оказался тем, кто этот сигнал из космоса воспринял.
КАК СТАТЬ ХУДОЖНИКОМ
А начиналось всё с бумажных одноразовых тарелочек. Ну, не буквально с них, а, прежде всего, с попыток «серьёзного дела» и «большого пути»: стать военным по примеру деда-генерала, служить Отечеству. Он поступил в военное училище, но потом документы забрал. Решил в Бауманское – что-то практическое, и опять же – важное для Отечества. Легко и увлекательно это описано в книге Константина Сутягина «PRO счастье и живопись»:
«Окончив математическую школу, я поступил в военное училище: авиация, де Сент-Экзюпери, “Записки военного лётчика”, дед лётчик-герой… Всё понятно.
Ушёл оттуда – и поступил в МВТУ им. Баумана (кафедра «Теория полёта»).
Работал инженером в РКК “Энергия”, строил “Буран”, проектировал модули для орбитальной станции “Мир”.
Занимался бизнесом (в смысле, спекулировал кухонными комбайнами, которые стали выпускать на “Энергии” после того, как закончился космос).
Торговал на рынке мороженым.
Купил дом в Кимрах и пытался выращивать картошку.
Продал дом, купил компьютер и занялся книжным дизайном, делал иллюстрации.
Работал куратором галереи.
Продавал чужие картины.
Писал статьи. Учил рисованию.
Написал штук 20 книжек различной толщины.
Рыл ямы. Строил заборы. Делал ремонт.
Чинил велосипеды. Был редактором журнала…»
Яркая жизнь? Прямо Джек Лондон…
Но автор тут же отрезвляет увлечённого читателя:
«Если бы это была американская сказка, то я был бы уже миллионером, The end, но это именно русская сказка: всё лопалось, пропадало, заканчивалось ничем. Ямы осыпались, мороженое таяло, космическая программа “Буран” закрылась. Упала орбитальная станция “Мир”… Портились отношения с партнёрами, деньги пропадали, издательства закрывались, у велосипедов отказывали тормоза, картошка не родилась, от преподавания портилось настроение и охватывала тоска.
Единственное, что у меня как-то шло всё это время (и даже, как ни странно, более-менее кормило меня, жену и детей) – это писать картины. Так что вот, трезво глядя на последние 20 с лишним лет, единственное, что могу про себя сказать – без всякого пафоса, даже стесняясь, – что я, наверное, всё-таки художник» .
Однако решающим в выборе судьбы художника стало знакомство с судьбой Ван Гога. Вдруг обнаружилось, что служить миру и человечеству можно через живопись, которая может перевернуть других, «открыть им глаза»… Трагическая участь самого Ван Гога лишь придала убедительности выбору. Вот он – путь героя. Не военное училище и уж тем более не инженерная стезя, а краски и кисть – как способ поговорить с миром. И прочертить в нём свой особый путь.
Но в 1980-х набирать опыт и знания, необходимые художнику, приходилось стихийным образом, где попало: в музеях, на выставках, у случайных знакомых, даже в книжных магазинах, часами разглядывая там дорогущие и недоступные альбомы.
Особенно запомнился эпизод, когда Сутягин пытался «научно» постигнуть тайну изобразительного искусства (не случайно же за плечами – Бауманский институт и инженерная специальность):
«В книжном магазине на Кузнецком (писательском) я увидел постер: портрет молодой девочки, написанный в удивительной манере: легко, мощно, убедительно. Листал там книжки – и всё поглядывал на портрет. Потом долго вспоминал эту работу. А через несколько дней снова зашел в этот магазин – сколько стоит, спрашиваю? – Три рубля 40 копеек. – С ума сошли!
Это по тем временам были просто бешеные деньги.
Подождал ещё несколько дней, пришёл и купил – подавитесь!
Принёс, повесил у себя, и, помню, очень долго изучал портрет, не мог понять, чем же он на меня так действует? Такая простая вещь! Цвет жидкий, глаза не прорисованы, шея слишком длинная… Помню, начал делать копии, при этом “вычитая” из своих копий то «цвет», то какую-то деталь портрета (глаза, рот, чёлку на лбу) – убирал какие-то элементы с тем, чтобы – дурак! – изловчиться и выделить тот самый элемент, который действует на меня, как электричество, заставляя шевелиться волосы и платить 3.40 за репродукцию. Пытался разгадать секрет живописи.
Под портретом девочки стояла подпись художника: Мodigliani. Когда я сказал Саше о своём открытии художника Модиглиани, он мне тут же ответил, что знает его прекрасно: это румынский художник! (Он как раз на днях был в гостях и листал его альбом, а альбом был на румынском языке)».
В конце 1980-х гг. Константин Сутягин вместе с Шевченко учился в художественной студии Евгения Стасенко. Время проводили с толком, судя по воспоминаниям:
«Мы часто ходили на этюды – недалеко, главным образом по своему району: Сад им. Баумана, Разгуляй, Елохово, Чистые пруды… Это было очень весело – мы сразу чувствовали себя, как в Париже. Тогда на улицах часто можно было встретить художников, это было нормальное дело.
Все этюды мы, как правило дописывали потом в мастерской. Мы хотели делать не зарисовки, не просто состояния времени, воздуха, места – а картины, выверенные по массам, по тону и цвету – а на улице это сразу сложновато решить, много отвлекающих факторов. Поэтому дописывали картины уже в мастерской. Собирались в студии у Жени Стасенко, ставили на мольберты свои работы, сидели, разговаривали, обсуждали – иногда кто-нибудь из нас вставал и подходил к своей картине, делал мазок, снова садился за стол… Иногда что-то подмазывал на чужой работе…
Так прошло несколько прекрасных лет, а потом мы почувствовали себя с Шевченко совсем уж гениальными, и Женя Стасенко нас из своей студии выгнал, и правильно сделал».
И едва ли не десятилетие – до конца 1990-х – прошло в увлекательной «игре в художника»: творческих акциях, забавнейших арт-проектах, в изобретательстве смешных и неожиданных идей, выставочных концепций. А как ещё молодые художники могли привлечь к себе внимание зрителя?
МУЗЫКА ДЛЯ ГЛУХОНЕМЫХ
Вспоминая 1990-е, не обойтись без прямой речи. Ведь кто лучше Сутягина расскажет о нём самом? Оказывается, человек, утверждающий о себе в 2010-х «не авангардист», начинал с самого что ни на есть авангарда – вернее, с игры в него, превращая авангард в приключение:
«В своё время мы с художником Сашей Шевченко были очень озабочены концепциями. Это было новое дело, интересное (картины-то все рисуют, кого картинами удивишь), а вот концепция! Концепции и делают художников великими (так нам говорили знакомые искусствоведы).
Мы тоже стали вносить в нашу живопись смыслы.
Я прибил к двум швабрам кусок холста и написал на нём свою фамилию, а Саша сфотографировал меня с этим плакатом на Бауманской, за рестораном «Изба рыбака».
Поварихи выглядывали из окон кухни, показывали пальцем и смеялись. Смейтесь, думал я, пряча лицо. Над Пикассо тоже смеялись».
Ну, это ещё цветочки, первая проба пера… Акции становились всё масштабнее и концептуальнее.
«В 1993-м году Катя Васильева, Саша Шевченко и я сделали концептуальную выставку “Под стеклом” на Абельмановской заставе, в в/з “Творчество”. Там была стеклянная стена, отделявшая выставочное пространство от тусовочно-буфетной части. Вот мы и воспользовались этим: зрители тусовались в буфете, в зале висели картины, а дверь между буфетом и выставкой мы заперли на замок – чтобы посетители не ходили туда, а разглядывали картины через стекло в бинокли. В буфетной части был видеомагнитофон, и я по ТВ объяснял посетителям концепцию выставки. Концепция была такая: нельзя пачкать высокое искусство прозой жизни.
Зрители потусовались, выпили, закусили, всё нормально, а потом говорят: ну, открывайте дверь – пойдём картины смотреть! А мы говорим – пардон, это и есть концепция! И никого не пустили. Зрители почему-то обиделись».
Затем последовало расширение географии в рамках концепции: от буфета – до границ Сибири. От чего концепция стала, конечно, весомей и внушительней:
«В какой-то момент мы поняли главную фишку концептуального искусства: надо просить деньги. А деньги просто так не дают.
В 1994-м году в Школе современного искусства – у нас на Разгуляе – мы с Шевченко сделали проект “Памяти падения Тунгусского метеорита”. Проект был масштабный: живопись, скульптура, тексты, и описание всего-всего, что было уничтожено в Сибири в результате взрыва метеорита. А если бы метеорит упал чуть раньше на пару минут? Или чуть позже? Земля бы за это время повернулась ещё на несколько градусов – и метеорит назывался бы уже не Тунгусский, а, допустим, Парижский, или Нью-Йоркский… А?
Поэтому мы требовали признать падение метеоритов всеобщей проблемой и просили компенсацию (тогда все требовали компенсации). За причиненный ущерб, за уничтоженную флору и фауну на территории 1000 кв. км. (на выставке висели артефакты и изображения редких животных), ну и вообще.
Народу на выставке было много, всем было весело, но я опять обратил внимание: никто почему-то не воспринимает нас как концептуалистов. У тех игра со смыслами, всё «как бы» – а нас почему-то всегда воспринимают всерьёз».
Наверное, игра в концептуалистов, которые сами во всё играют, порождала обратный эффект – минус на минус, как известно, даёт плюс.
А в 1995-м ударились в другую крайность – решили провести «Фестиваль музыки для глухонемых». Сделали 50 футболок с текстами популярных советских песен – таких, чтоб сами в голове крутились при одном взгляде на первую строку. И 50 человек ходили в этих футболках возле метро «Площадь революция», где в те годы традиционно собирались глухонемые.
И пели молча, распространяя вокруг себя веселье и беззвучную музыку.
МОЖНО ВСЁ
Почти каждый год в 1990-е отмечен какой-нибудь очередной пародией на концептуализм, арт-акцией и арт-провокацией. Сутягин вспоминает:
«Московский концептуализм 90-х был довольно радикальный, вот мы и подумали с Сашей Шевченко: наверное, нам надо тоже как-то активнее воздействовать на зрителя? Встряхнуть его пинком под зад, или лучше, чтобы он – зритель – сам что-нибудь пнул, а потом запрыгал, потирая ушибленную ногу.
Тогда был чемпионат мира по футболу, и мы решили на улице Забелина, напротив галереи “Экспо-88” установить памятник – бронзовый футбольный мяч, и раскрасить его акрилом (чтоб он выглядел как настоящий кожаный, только чтоб был из бронзы). И установить его прямо на тротуаре, без постамента: “дядь, пни мячик!” - т.е. сделать интерактивным (хотя в 95-м году ещё не было такого слова).
Мы уже знали, что главное у концептуалистов происходит в информационном пространстве, поэтому не стали тратиться на бронзу, а взяли настоящий мяч, распороли и напихали туда кирпичей. Позвали канал “Культура”, и покойный Леша Громов снял репортаж об открытии. Потом мы положили наш памятник на тротуар, а сами спрятались в кустах, и снимали оттуда для “Культуры” репортаж о радикальном искусстве. Более тонкая провокация нам в голову почему-то не пришла».
Кстати, интересно, что все акции Сутягина и Шевченко питались какой-нибудь гуманистической идеей (в отличие от «серьёзного» концептуализма, озабоченного формальными поисками оригинальности). В лучших традициях русской классики с её сочувствием «маленькому человеку», – например, безвестным художникам:
«В 1996-м году в Москве начали строить памятник Петру – у меня тогда была мастерская в Пожарском переулке: каждый день видно было, как Петру то руку приделывают, то голову везут на вертолете.
И мы с Шевченко – рассказывает Сутягин – решили поставить памятник Неизвестному художнику. Как Неизвестному солдату: имя твоё неизвестно – подвиг твой бессмертен. Ведь в каждом приличном музее есть работы, подписанные “н. х.” и, как правило, они лучше всех. Потому что за неизвестного художника никто не станет хлопотать – его повесят в экспозицию только если картина совсем уж ослепительно хороша. А автор кто? Конь в пальто. Нам было обидно.
Покойный Виталик Скворцов собирал в галерее “Экспо-88” подписи в поддержку строительства памятника. Злые языки говорили, что Сутягин-Шевченко хотят поставить памятник самим себе. Тогда мы переназвали наш проект в «Известные художники – неизвестным» (типа, как американские звезды продают свои зажигалки и смокинги в пользу бедных). Дальше надо было ходить по разным инстанциям, разговаривать с нужными людьми, вести деловую переписку... А мы просто сделали бронзовый памятник на переносном постаменте и поехали в агитационно-выставочное турне: Москва – С.-Петербург – Кельн, хорошо провели время. Привлекали внимание общественности к судьÐ