Музей искусств XX-XXI вв.КоллекцияХудожники Органического Движения в Сфере Земли.Б → Батурин Александр

Батурин Александр Борисович

Виктор БатуринАвтор рассказывает...

Я могу говорить о двух свиданиях с Владимиром Васильевичем, встречах: первая с 1931 по 1934 гг., а вторая с 1956 г. и до конца. Первая встреча, как говорил Владимир Васильевич, никогда не бывает случайна, это все от Бога. Действительно, папа мой со старшей сестрой были в гостях у дальних наших родственников, Великановых, дочь которых училась у К.Малевича, там же, где учился в свое время Владимир Васильевич, поэтому они были знакомы. И совершенно случайно оказались вместе за столом Владимир Васильевич и папа, разговорились об искусстве, как два иностранца, совершенно не зная языка друг друга. Говорили о том, что искусство падает. Отец имел ввиду, что нет таких художников, как Репин, Айвазовский, Шишкин, Крамской и т.д., т.е. передвижников, а Владимир Васильевич говорил о том, что искусство падает, потому что сюрреализм, т.е. соцреализм затирает авангард. И вдруг Владимир Васильевич говорит, что я бы хотел иметь ученика, чтобы передать русскую культуру изобразительного искусства юноше, который бы не был испорчен никакими школами. Сестра толкает папу и говорит: «скажи про Сашу». Папа говорит, что сын у него есть, рисует с шести лет, любит... «Пусть приходит. И безвозмездно», - это очень важно было для нас.

На следующий день буквально, я иду к Владимиру Васильевичу на Крестовский остров. Я представлял, что меня встретит профессор в блузе, в шапочке, с бантом. Звоню. Отрывает дверь молодой человек: голубые большие глаза такие, нос с горбинкой, курчавый.

- Мне Владимира Васильевича.

- Это я.

Я был удивлен, конечно. Он меня проводит через кухню, прихожую в двери, на ней нарисованы круг, крест и квадрат. А надо сказать, что до приезда в Ленинград мы жили в ссылке в Шадринске, небольшом городишке, где я учился в школе. Учитель рисования обратил на меня внимание, способности были, конечно, какие-то (а у него такой же сын, как и я), мы ходили на этюды, рисовали вместе, и он уже окончил Ленинградскую академию. В то время они получали журнал «Русское искусство», и там печатали Сезанна, Пикассо, Матисса, Брака и т.д., издевались со страшной силой над этими художниками, что они не умеют рисовать, выпендриваются и т.д.

Папа у меня рисовал тоже, он был любителем и рисовал в реалистической манере, и я на этом воспитывался. Когда я пришел к Владимиру Васильевичу, и он открыл мне дверь в комнату, первое, что я увидел - небольшая дощечка, на ней изображена женщина, держит голову в руках, а позади нее такие плавающие домики. Я пришел в ужас. А посмотрел назад (за спиной), там огромный лист ватмана цельный лист и нарисована ваза совершенно потрясающе, одним штрихом, нерукотворная совершенно работа и с красной печатью Академии художеств. Потом оказалось, что его тетушка окончила Академию с золотой медалью, приходила к нему и просила, чтобы он научил ее рисовать. Естественно, он отказывал, потому что он - молодой. Ему 27 лет было, а мне 17.

Я принес целую папку работ, некоторые были с натуры, их Владимир Васильевич сразу же отметил. Задавал вопросы какие-то, я отвечал. Он говорил, я не совсем понимал, но чувствовал, что-то очень серьезное.

«Приходите завтра, приносите карандаш, бумагу, попробуем рисовать». Я прихожу домой, рассказываю все, что я видел... Папа по столу кулаком: «Чтобы ноги твоей там не было больше, не дай Бог». Утром он ушел на работу, мама - по хозяйству, я, конечно, туда. Владимир Васильевич дал натюрморт: какая-то ваза с фруктами, табуретка стоит, на табуретке бидон из-под керосина, бутылка и на тарелке две картошки сырых и тряпка свисает. «Тьфу, там и делать-то нечего!», - думаю. Он говорит: «Садитесь и рисуйте», - и ушел. Тишина в доме. Для меня это «тьфу», я быстренько раз-раз сразу все нарисовал. Сижу, кручусь, смотрю по сторонам, мне неудобно кричать, что готов. Наконец приходит Владимир Васильевич: «Ну как?» - «Готово». Он посмотрел. - «Я сажусь, Саша, на ваше место, а вы садитесь рядом и смотрите». И он берет жирный такой карандаш и по моему хилому, отвратительному рисунку, так называемому, проводит жирную линию в край бидона, «А вот так, -показывает, - в него ударяет тряпка... Точно? Смотри. Правильно?» - «Правильно».

И на моих глаза из этого мерзкого, хилого рисунка, вдруг начинает появляться объем, форма, и он оживает совершенно иначе. Я обомлел, смотрю с раскрытым ртом. Все абсолютно правильно в смысле пропорций, точно все, но все так сделано...

Мы начали занятия, конечно, с Сезанна. Так продолжалось какое-то время и потом я к нему привел еще одного студента, Карташова Олега. Владимир Васильевич расспросил сначала меня о нем: кто родители, как они живут, сколько зарабатывают, когда я все рассказал, он согласился: «Хорошо, приводите».

Я привел. Вот что он нам сказал тогда: «Вы благодарите Господа, что попали ко мне, потому что я не знаю, какой я художник, это время скажет, но что я педагог хороший, это я знаю».

Действительно, он педагог был от Бога, можно сказать. Его слово было, как Божье слово просто. Достаточно было одного свидания с ним, я знал художников, которые менялись сразу.

«Сезанн, - объем и форму и смотрите все сразу, целиком», - это его педагогика. И он честно и смело примерно через полгода сказал: «Хочу показать родителям, какие ты сделал успехи». Но сначала он носил наши работы показать Малевичу, хотя тот уже болел, лежал, поэтому он нас не взял. Малевич одобрил: «Очень хорошо». Тогда Владимир Васильевич разрешил показать работы дома. Папа, который рисовал, видит, что работы-то серьезные, но что-то такое не так, а что не так - не понимает. Мама была очарована им, потому что он обаятельный человек, бабушка, сестры вообще были совершенно потрясены. Когда Владимир Васильевич ушел, отец начал говорить: «Что-то не то». Я начал спорить с ним. Потом мне уже Владимир Васильевич говорил, что никогда не спорь, доказывай только работой.

Вы, наверное, слышали, была такая Вера Михайловна Ермолаева, правая рука Малевича. Она в свое время сделала книжную иллюстрацию, а герой был в современном костюме и с усами. Она показывала очень близким людям и держала иллюстрацию в сундуке. Кто-то, видимо, «рассказал», приходят с обыском, сразу в сундук, достают эту вещь, ее забирают и ее ученицу, а на следующий день Владимира Васильевича. И мне звонит Лидия Ивановна, его жена, покойная: «Саша, приезжайте, мне надо вам что-то сказать». А я рисовал как раз вечером, мне по заданию что-то надо было сделать для книги. Сел, руки дрожат, не могу, она никогда не звонила. Я поехал к ней. Олег должен был прийти ко мне, бабушке сказал, пускай подождет. Приезжаю, мне говорит Лидия Ивановна, что Владимира Васильевича взяли, могут и вас взять, имейте ввиду. Я поехал домой, Олег, конечно, уехал, так и не знал, что случилось. Только я вошел, папа входит и говорит: «Саша, к тебе». Выходит мужик с пистолетом: «Руки вверх». Я руки поднимаю, обыск идет... Как-то на меня это не произвело впечатление. Взяли с вещами и в тюрьму и там я увидел Владимира Васильевича. Он был в одиночной камере, там, где постоянно один и тот же звук был и яркий свет. А надо сказать, что на Шпалерке внутренняя тюрьма не имеет стенки одной, а целиком решетка, так что охраннику видно всю камеру сразу, но и из камеры видно всех проходящих по коридору на прогулку. И я совершенно случайно. ах! Владимир Васильевич идет. И он меня увидел, я прильнул к решетке. «Саша, не верьте протоколу», - и все. И следующие дни, когда он шел туда и шел обратно, только два слова: «Саша, не верьте протоколу». Тут кричат, конечно: «Не разговаривайте» и т.д. Я думаю: «Какие протоколы, я ничего не знаю».

Вызывают меня на следствие, показывают подпись: «Узнаете?», - «Да, Владимир Васильевич». «Он говорил, что проводил с вами контрреволюционную агитацию, пропаганду, а вы ничего не доносили. Как это расценивать?». Говорю: «Ничего подобного, никогда он. если мы и выражали какое недовольство - нет карандашей, нет бумаги, вот единственное. Я говорю: это все неправда».

Он нажал кнопку - увести меня, потому что до этого Олега вызывали и сделали ему очную ставку с Владимиром Васильевичем, он тоже сказал, что это ерунда... Тут крик, Олега убрали, Владимира Васильевича тоже. Короче говоря, Владимир Васильевич получил 5 лет, уехал в Караганду, а нас с Олегом выпустили под расписку.

Через 10 дней мы являемся, а пока мы сидели в тюрьме, наших родителей, Олега и моих, выслали в Уфу. Папа был с мамой в разводе, маму услали в Уфу с дочерьми, а отец был в Саратове, ну и меня в Саратов тоже назначили, я говорю: «Не поеду, только в Уфу». Переписали Уфу, какая им разница, куда я поеду. И там я уже заработал свой срок, предложив одной ленинградской девице, за которой я ухаживал, устроить демонстрацию из ленинградцев, а мы с Олегом напишем лозунги. Римляне писали «Зрелищ и хлеба», а мы напишем: «Работы и хлеба». Какой-то профессор был, он рассказывал о фашизме, я и говорю: «Что такое фашизм? Мы соберем ленинградцев, а он нам пусть прочтет лекцию, что такое фашизм». Ну и дней через 10 она, видимо, постучала, меня вызывают. Я сразу понял откуда. Говорю: «Это же шутка, так просто». Мне потом в камере говорили: «Дурак, надо было сказать, что это она говорила, а ты не успел донести». Спрашивают: «Как это вы собирались делать демонстрацию, почему вас интересует фашизм, и т.д». Вообщем, ничего не было, но через год примерно предложили работать осведомителем. Я отказывался.   А устроиться на работу было очень трудно. Сестры устроились: одна - канавку копать, другая - в лабораторию. Он спрашивает: «Где работают сестры?» Берет телефон: «Они сейчас у тебя будут работать...» - «Ладно...» - «Пишите о неразглашении расписку и подпишите, что вы работаете в органах». Я подписал. Дает мне телефон и отправляет.

Я прихожу к Олегу. Забираемся мы под самую крышу, на чердак, и я ему все рассказываю. Он мне: «Сашка, что ты сделал? Ни в коем случае! Ты думаешь, ты их там... Они тебя посадят все равно. Это бесполезно. Откажись, прямо скажи, что ты не можешь».

3-го мая прихожу, телефон-то есть, я звоню. Чекист меня принимает. Я говорю, что продумал все, и не могу. Он наган достает: «Вас стрелять надо. Вот твои расписки, - и рвет их. - Пошел вон».

Очень недолго, может через полгода, меня забирают. И восемь лет лагерей. Потом ссылка «Минус 36», я не имел права жить в 36 городах Союза, и только в 56 году я вернулся в Петербург и вторично встретился с Владимиром Васильевичем.

О второй встрече. Я писал Владимиру Васильевичу из ссылки и жена моя писала, никакого ответа, и когда приехал в Петербург, в Ленинград тогда еще, боялся ему звонить. Когда жена уехала

в Москву, я позвонил. Он говорит: «Саша, да! Ой, скорее ко мне приходи!» Дал адрес, он жил на улице Льва Толстого. Я собрался, с бутылкой вина, тортом, как идиот являюсь к нему. Он схватил меня: «Саша, это ты!». Он все кричал: «Таня, Таня, ты посмотри, кто приехал! Саша приехал!»

Ну и начали, конечно, занятия, сразу же. Все-таки прошло много лет - 22 года. Конечно, я растерял много, но что-то, видимо, осталось, потому что этюды мои он смотрел. И один этюд, я вышел пописать в парк (у нас был недалеко), так этот этюд семь раз переписывал. Тряпкой смывал, ватой, вымывал все, писал заново. Потом плюнул, надоел он мне, я его оставил. На следующий день приходит Владимир Васильевич, я ему показываю те, которые до этого писал, и говорю: «Вот еще есть один, - и показываю, - я бросил его». Он посмотрел: «Ты баран, такого шедевра ты еще не напишешь долго». И это, действительно, единственная вещь, которая есть в Русском музее. Маленький этюдик.

Владимир Васильевич говорил: «Современный художник много должен знать. Знать, что такое импрессионизм, что дал Сезанн, что дал кубизм, но не умственно, а руками знать, что такое супрематизм, а после уже делать то, что он может, что ему дано». После супрематистской прямой Владимир Васильевич поставил кривую, Чашу и Купол. 17 апреля ему как бы снизошло это видение кривой, которая перевернула все видение вообще.

Занимались очень много. Он уже получил квартиру в Петергофе. Ездили в Петергоф. К сожалению, Олег Карташов погиб на фронте, его уже не было, но уже были другие художники: Спицын Сергей, Александрова Люся...

Владимир Васильевич был глубоко верующий человек, это просто чувствовалось, но прямо он никогда не говорил, видимо считая, что я сам должен к этому прийти. И, действительно, вот уже последние годы я читаю Евангелие ежедневно, дня у меня нет, чтобы я не прочел Евангелие, Деяния Апостолов, и тогда уже после этого работаю. Когда я приехал в 1956 году, он был еще более светский человек, он еще курил тогда. Мы с ним потихоньку курили на площадке, а уже в последние годы все прекратил.

Как нам всегда говорил Владимир Васильевич, что духовно-нравственная работа прежде всего. Это еще когда я к нему пришел в первый раз, он говорил: «Готовы ли вы трудиться до пота лица, безвозмездно, только упреки слышать. Если вы готовы к этой работе, то пожалуйста». Я говорю: «Готов». Ну так и пошло.

И еще он всегда нас остерегал от греха. Он прямо говорил, что такое грех: когда ты рисуешь, и появляется предмет, не форма, а предмет. Он говорил: «Одни рисуют природу с чувством, другие заменяют ее абстракцией. Счастливы те, кто абстракцию с чувством совмещает, и когда природная форма совпадает с внутренней пластической формой художника». И еще говорил о силе, что главное в искусстве это сила, но имел ввиду силу духовную, потому что говорил: «Ни чувства, ни настроения, ни состояния, ни абстракция, ни беспредметность, - это все второстепенное, - «нижние чины», - как он говорил. - Главная сила - сила Божественная». Это его слова.

Любое воспоминание о Владимире Васильевиче у меня особенно доброе. Он мне роднее всех на свете, ближе всех. Его утрата для меня была ужасным переживанием, потому что он, конечно, и духовный отец, безусловно. Так что всем, чем я живу и в искусстве, и в жизни, я обязан только ему.

Александр Батурин Из интервью МОК

 

I could speak about two meetings with Vladimir Vasilyevich: the first from 1931 to 1934, and the second since 1956 and up to the end.

The first meeting as Vladimir Vasilyevich used to say, is never casual, all of God. Really, my father with elder sister visited our distant relatives, Velikanovs family, whose daughter has been studied with k. Malevich, at the same place, where Vladimir Vasilyevich had been, therefore they were familiar. And absolutely incidentally Vladimir Vasilyevich and the father with the sister appeared together at a table. They started to talk about art as two foreigners, without knowing each other language at all. Saying that art fell into decay father meant that there were no such artists as Repin, Ayvazovsky, Shishkin, kramskoy, etc., i.e. peredvizhniki, and Vladimir Vasilyevich said that art fell because the surrealism, i.e. a socialist realism was overwriting avant-garde. And suddenly Vladimir Vasilyevich said that he would like to have the pupil to transfer the Russian culture of fine arts to the young man not spoiled by any school. The sister pushed the father and whispered: "tell about Sasha". The father said that he had a son, drawing from six years, ... "Let him come. And it is gratuitous", - it was very important for us.

Just next day I go to Vladimir Vasilyevich on the krestovsky island. I represented that I will be met by professor in a blouse, in a hat, with a bow. I call. The young man tears off a door: blue big eyes such, aquiline nose, curly.

- To me Vladimir Vasilyevich. - It I. I have been surprised, of course. He will see off me through kitchen, a hall, in her on a door the circle, a cross and a square are drawn. And it is necessary to tell that before arrival to Leningrad we lived in exile in Shadrinsk, the small small town where I studied at school. The art teacher has paid attention to me, abilities were, of course, some, and he has the same son, as well as I, we went to etudes, drew together, and he has already graduated from the Leningrad academy. At that time they received the Russian Art magazine, there printed Cezanne, Picasso, Matisse, Braque, etc. scoffed like mad at these artists that they aren't able to draw, show off.

The father at me drew too, he was a fan and worked in a realistic manner, I on it was brought up. When I have come to Vladimir Vasilyevich, and he has opened for me a door to the room, the first that I have seen - a small plate, on her the woman is represented, holds the head in hand, and behind her such floating lodges. I was horrified. And I have looked back (behind the back), there at a huge leaf of a Whatman paper, an integral leaf, and the vase absolutely fantastically is drawn, one stroke, not made by hand it is made work and with the red press of Academy of Arts. Then it has turned out that his aunt has graduated from Academy with a gold medal, I came to him and I asked that he has taught to draw her. Naturally, he refused to her because he -young. To him 27 years were, and me

I brought the whole folder of works, some were from nature, their Vladimir Vasilyevich at once noted. I asked some questions, I answered. He spoke, I not absolutely understood, but felt, something very serious.

"You come tomorrow, you bring a pencil, paper, we will try to draw". I come home, I tell everything that I saw ... The father on a table a fist: "That your leg wasn't more, God forbid there". In the morning it left for work, mother - on economy, I, of course, there. Vladimir Vasilyevich gave a still life: some vase with fruit, a stool costs, on a stool a can from under kerosene, a bottle, and on a plate two potatoes crude, and the rag hangs down.

"Fie, there and there is nothing to do!" - I think. He says: "You sit down and draw", - and I left. Silence in the house. I fast, time time, drew everything at once. I sit, I turn, I look around, it is inconvenient to me to shout that it is ready. At last, Vladimir Vasilyevich comes: "Well as?" - "Is ready". He looked. - "I sit down, Sasha, on your place, and you sit down nearby and you look". And it takes fat such pencil and in my opinion to the sickly, disgusting drawing, so-called, draws a fat line to the region of a can, "And here so, - shows, - in it the rag strikes". - "Precisely? Look. Correctly?" - it is "correct".

And on mine eyes from this of the nasty, sickly drawing, the volume, a form suddenly begins to appear, and it comes to life absolutely differently. I was stupefied, I look with the opened mouth. Everything is absolutely correct in sense of proportions, precisely everything, but everything is so made ...

We have begun occupations, of course, with Cezanne. So some time proceeded, and then I have led one more student, kartashov Oleg to it. Vladimir Vasilyevich has asked at first me on him: who parents as they live how many they earn when I have told everything, he has agreed: "Well, you bring".

I have brought. Here what he has told us then: "You thank the Lord that have got to me because I don't know what I am an artist, this time will tell, but that I am a teacher good, I know it".

Really, he the teacher was from God, it is possible to tell. His word was as the God's word, simply. Was one appointment to him enough, I knew artists who changed at once.

"Cezanne, the volume and a form - you watch at once, entirely", is his pedagogics. And he honestly and safely approximately in half a year has told: "I want to show to parents who you have made progresses". But at first he carried our works to Malevich though that was already ill, lay therefore he hasn't taken us. Malevich has approved: That's good. Then Vladimir Vasilyevich has allowed to show works of the house. The father who drew sees that works serious, but something like that not so and that not so - doesn't understand. Mother has been fascinated by him because he is a charming person, the grandmother, sisters, in general have been absolutely shocked. When Vladimir Vasilyevich has left, the father has begun to speak: "Something not that" .  I have begun to argue with him. Then already Vladimir Vasilyevich said to me that never argue, prove only work.

You, probably, heard, there was such Vera Mikhaelovna Yermolaeva, the right hand of Malevich. She made a book illustration in due time, and the hero was in the modern suit and ... with whiskers. It showed to the very close people and kept an illustration in a chest. Someone probably "told", come to search, directly in a chest, get this thing, it is taken away also her schoolgirl, and next day Vladimir Vasilyevich. And I am rung by Lidiya Ivanovna, his wife, the dead: "Sasha, come, I should tell you something". And I drew just in the evening, I according to the job should have made something for the book. I sat down, hands shiver, I can't, it never rang. I went to it. Oleg shall come to me, told the grandmother, let will wait. I come, I am said by Lidiya Ivanovna that Vladimir Vasilyevich was taken, can take also you, keep in mind. I went home, Oleg of course, left, didn't know, what happened. Only I entered, the father enters and speaks: "Sasha, to you". There is a man with the gun: hands up. I raise hands, the search goes . Somehow it didn't make an impression on me. Took with things, and in prison, and there I saw Vladimir Vasilyevich. It was in the solitary confinement where permanently the same sound was also bright light. And it is necessary to tell that on Shpalerka the internal prison has no wall of one,

and entirely a grid so it is visible to the security guard all camera directly, but also from the camera it is visible all passing along the corridor on walk. And I is absolutely accidental . ah! Vladimir Vasilyevich goes. And he saw me, I clung to a grid. "Sasha, don't trust the protocol" and all. And the next days when it went there, and I went back, only two words "Sasha, Do Not Trust the Protocol". Here shout, of course: "Don't talk", etc. I think: "What protocols, I know nothing".

Call me on the investigation, show the signature: "You learn?", - "Yes, Vladimir Vasilyevich". "He said that he carried out with you counterrevolutionary propaganda, promotion, and you informed of nothing. How to regard it?" I speak: "Nothing similar, it ... if we also expressed what complaint - is never present pencils, there are no papers, here the only thing. I'm saying: all this lie".

He pressed the button - to take away me because to this Oleg caused and made to it a confrontation with Vladimir Vasilyevich, he told too that it is nonsense... Here shout, Oleg was moved away, Vladimir Vasilyevich too. To put it briefly, Vladimir Vasilyevich received 5 years, went to Karaganda, and we with Oleg were let out on receipt.

In 10 days we are for now we were imprisoned, our parents, Oleg and mine, sent to Ufa. The father was with mother divorced, mother was sent away to Ufa with daughters, and the father was in Saratov, well and me to Saratov assigned too, I speak: "I won't go, only to Ufa". Rewrote Ufa what to them a difference where I will go. And there I already earned the period, having offered one Leningrad maiden whom I looked after, to stage demonstration from Leningrad residents, and we with Oleg will write slogans. Romans wrote "Shows and bread", and we will write: "Operations and bread". Some professor was, he told about fascism, I also speak: "What is fascism? We will bring together Leningrad residents, and he to us let will read a lecture what is fascism". Well and in about 10 days she probably squealed, I am called. I understood directly from where. I speak: "Same a joke, it is so simple". Then in the camera spoke to me: "The fool, it was necessary to tell that she told it, and you didn't manage to inform". Ask: "As it you were going to do demonstration why you are interested in fascism, etc.". Generally, nothing was, but in a year approximately suggested to work as the informer. I refused ., and it was very difficult to get a job. Sisters settled: one - a groove to dig, another - in laboratory. The security officer asks: "Where sisters work?" Takes phone: "They will work for you now ." - "All right ." - "Write the receipt about nondisclosure and sign that you work in organs". I signed. Gives me phone and sends.

I come to Oleg. We get under the roof, on an attic, and I tell everything to it. He to me: "Sashka, what you have made? No way! You think, you them there ... They will put you all the same. It is useless. Refuse, directly tell that you can't".

I the 3rd of May come, phone is, I call. The security officer accepts me. I say that I have thought over everything, and I can't. He gets a revolver: "You it is necessary to shoot. There are your receipts, - and tears them. - Get out".

Very not for long, can in half a year, I am taken away. And eight years of camps. Then the reference "Minus 36", I had no right to live in 36 cities of the Union, and only in the 56th year I have returned to St. Petersburg and have again met Vladimir Vasilyevich.

About the second meeting .  I wrote Vladimir Vasilyevich from the reference, and my wife wrote, any answer

and when has arrived to St. Petersburg, to Leningrad then still, was afraid to call him. When the wife has gone to Moscow, I have called. He says: "Sasha and! Oh, rather to me come!" I have given the address, he lived on Leo Tolstoy Street. I have gathered, with a wine bottle, cake as the idiot I am to him. He has seized me: "Sasha, it you!" He all shouted: "Tanya, Tanya, you look who has arrived! Sasha has arrived!"

Well have also begun, of course, occupations, at once. After all there have passed many years - 22 years. Of course, I have lost much, but something probably remained because he watched my etudes. And one etude, I left to pee to the park, at us was nearby, so this etude of 7 times rewrote. A rag I washed away, cotton wool, I washed away everything, I wrote anew. Then I have spat, he has bothered me, I left him. Next day Vladimir Vasilyevich comes, I show him those which I wrote before, and I speak: "Here still there is one, - and show, - I have thrown him". He has looked: "You, a ram, you won't write such masterpiece long yet". And it, really, the only thing which is in the Russian Museum. Small этюдик.

Vladimir Vasilyevich spoke: "The modern artist shall know much. know what is impressionism that Cezanne gave that gave a cubism, but not intellectually, and hands know what is a suprematism, and after already to do that it can that to it it is this". After suprematistsky direct Vladimir Vasilyevich delivered a curve, the Bowl and the Dome. On April 17 to it this vision of a curve which turned all vision in general as if condescended. Were engaged much. He already received the apartment in Peterhof. Went to Peterhof. Unfortunately, Oleg kartashov died at the front, it wasn't any more, but other artists came: Spitsyn Sergey, Alexandrova Lyusya...

Vladimir Vasilyevich was deeply believing person, it was simply felt, but directly he never said, probably including that I shall come to it. And, really, already the last years I read the Gospel daily, I have no day that I didn't read the Gospel, Acts of Apostles, and then after it work. When I arrived in the 56th year, he was even more secular person, he still smoked then. We with it slowly smoked on the platform, and already in recent years, stopped everything.

Vladimir Vasilyevich always said to us that spiritual and moral work first of all. It still when I to it came for the first time, he spoke: Whether "You are ready to work to sweat of the person, gratuitously, only to hear reproaches. If you are ready to this work, then, please". I'm saying: "Is ready". Well, and went.

And still it always osteregat us from a sin. He directly said what is a sin: when you draw, and the subject, not a form, but a subject appears. He spoke: "One draw the nature with feeling, others replace it with abstraction. Those who combine abstraction together with feeling and when the natural form matches an internal plastic uniform of the artist are happy". And still I said about force that the main thing in art is force, but I meant spiritual power because it is created "by neither feelings, nor moods, nor conditions, nor abstraction, nor pointlessness -all this minor, - "the lower ranks". The main force - force Divine". It his words.

Any reminiscence of Vladimir Vasilyevich at me especially kind. It to me is the most native on light, closest. Its loss for me was awful experience because it, of course, and the confessor, certainly. So everything, than I live both in art, and in life, I am obliged only to it.

Aleksandr Baturin From the interview in MOC

 

МУЗЕЙНЫЕ КОЛЛЕКЦИИ


– Государственный Русский Музей, Санкт-Петербург, Россия

– Государственная Третьяковская Галерея, Москва, Россия

– Музей Истории Санкт-Петербурга, Санкт-Петербург, Россия

– Архангельский Музей Изобразительного Искусства, Архангельск, Россия

– Музей Органической Культуры, Коломна, Россия

 

Биография

Ирина Карасик об Александре Батурине

Михаил Герман об Александре Батурине

О встрече с В. В. Стерлиговым вспоминает Александр Батурин




© 2017 Музей Органической Культуры/Музей Российской Фотографии/Музей Традиции
при полном или частичном использовании материалов ссылка
на правообладателей обязательна - лицензия
© Arina Lin

Друзья музея


Музеи Коломны
Радио Благо